Пролог
В Богом забытом поволжском городке Шмоньгрилла, где волжский ветер гуляет по карманам так же лихо, как и по набережной, живёт леприкон, чьё имя местные бабки произносят с интонацией, среднем между проклятием и диагнозом. Тряптилья.
Глава 1, в которой читатель знакомится с Тряптильей, его наружностью, семейным положением и философскими взглядами на жизнь
Если вы когда-нибудь пытались представить себе глиста, который встал на задние лапы, отрастил бородку, надел льняную рубаху с вышивкой «Гжель» (китайскую, с рынка) и кроссовки с алиэкспресса с ядовитым ароматом, преследующим не только его, но и пару-тройку идущих человек позади — вы только что представили Тряптилью. Но если вы представили его красивым — вы ошиблись.
Наружность Тряптильи была темой отдельного разговора и, по слухам, причиной, по которой в местном роддоме перестали вешать портреты младенцев на доску почёта. Росту в нём было — метр с кепкой, да и та кепка была дедушкина. Худоба его была легендарной: когда он поворачивался боком, его принимали за флагшток, а когда вставал спиной к солнцу — отбрасывал тень толщиной с обрывок верёвки. Местные бабки у подъезда говорили: «Глянь, опять наш глист философский выполз». И все сразу понимали, о ком речь.
Но главной диагностической особенностью Тряптильи были ноги. Если бы кто-то решил изучить его нижние конечности, он бы с удивлением обнаружил, что они имеют форму, подозрительно напоминающую букву «О». Да не просто «О», а два таких уверенных, самостоятельных колеса, будто природа решила: «А пусть этот человек с рождения готовится к карьере циркового велосипедиста». Кости таза у него тоже стремились к внешнему миру больше, чем сам Тряптилья.
Местный фельдшер, Пётр Трифонович, глядя на Тряптилью, всегда крестился и говорил: «Рахит второй степени, не иначе. В детстве, видать, вместо молока одну воду пил и солнышко только на картинках видел». Но Тряптилья эти разговоры пресекал на корню:
— Не рахит это, — важно пояснял он, оглаживая кривые ноги. — Это особая форма йоги. У меня чакры так расположены, что энергия Куннилини идёт не прямо, а по спирали. Поэтому и ноги закрученные. Вы просто не понимаете, это высший пилотаж!
А борода, точнее французский выщип какой-то проволоки на лице, надо сказать, была объектом его особой гордости и предметом бесконечных шуток местного населения. Он отращивал её лет пять, но росла она так, будто каждое утро просыпалась и думала: «А может, ну его, не сегодня?» Щетина была жидкая, какая-то дохлая, росла пучками, как трава в пустыне после слабого дождя. Местами проглядывала серая кожа, местами — вообще ничего. Если приглядеться, создавалось впечатление, что бороду Тряптильи рисовал пьяный художник, у которого кончилась краска. Местный патологоанатом дядя Гриша, проходя мимо Тряптильи, всегда вздыхал и говорил: «Эх, молодежь, вы бы видели, какая щетина бывает у трупов на третьи сутки — и то гуще и фактурнее. А этот — позор, а не растительность. Я таких бород даже в морге не встречал, а я, знаете, всякого навидался».
Нос у Тряптильи довершал картину. Это был не просто нос, это было эволюционное оружие. Длинный, плотный, с широкими крылами, загнутый книзу таким хищным крючком, что местные голуби шарахались от него за версту. Когда Тряптилья сидел на своём ящике и вещал, профиль его напоминал стервятника, который высматривает, у кого бы перехватить гречку. Бабки на лавочке говорили: «Глянь, Зин, опять наш коршун каркает. Сейчас начнет про энергию космоса, а у самого нос по ветру поворачивается — падаль чует».
Образование Тряптильи ограничивалось девятью классами школы №4, которую он закончил с одной мыслью: «Учить меня будут? Да я сам кого хочешь научу!» Из школьных предметов он более-менее освоил только физру, да и то потому, что можно было просто бегать, не напрягая мозг. Историю он путал: Пугачёва у него была то Емелька, то Алла Борисовна. География заканчивалась на райцентре, дальше которого он ни разу не выезжал. Биологию он прогуливал систематически, предпочитая курить за школой с местными алкашами.
В графе «Место работы» в паспорте у Тряптильи значилось гордое: «Ну, вообще-то духовный практик, если чё».
На деле это означало, что он уже шестой год сидит на шее у тёщи, причём сидит так профессионально, что тёща даже не пыталась его сковырнуть — боялась, что он просто рассыплется на молекулы и придется собирать веником.
Теща, тётя Рая, была женщиной могучей. Работала она на хлебозаводе тестомесом и половину выпечки проносила в организме. Когда она проходила в дверь их хрущевки, ей приходилось поворачиваться боком, но не потому что дверь узкая, а потому что она была шире этой двери вместе с подъездом. Её козырем в разговоре с зятем было: «Я тебя, глиста вонючая, одним фартуком накрою — даже мокрого места не останется!» Тряптилья на это философски замечал: «Тёща, агрессия — удел невежд. Вы просто не доросли до моего уровня осознанности».
Но главным украшением жизни Тряптильи была его жена Манефа. И тут природа решила подшутить. Если Тряптилья был глистом, то Манефу можно было назвать только одним словом — вобла вятской сушки. Худая, плоская, как доска для объявлений, которую забыли сделать выпуклой. Когда они с Тряптильей выходили на улицу вдвоём, прохожие вздрагивали: со стороны казалось, что две мочалки для посуды решили создать семью. Если они вставали рядом и поворачивались друг к другу профилем — их вообще не было видно. Только борода Тряптильи парила в воздухе.
Манефе едва исполнилось восемнадцать лет, и выглядела она так, будто её сушили на чердаке с младенчества. Тряптилья, которому стукнуло уже под тридцать пять, любил говорить, что их свела карма.
— Мы две половинки одного целого, — вещал он, пытаясь обнять жену, при этом его рука сползала с её талии, потому что талии, в общем-то, не существовало — рука просто натыкалась на локоть с другой стороны. — Она так же пуста внутри, как и мои карманы. Это идеальный союз пустот! Мы ничего не производим, ничего не потребляем, только излучаем вибрации и кушаем гречку.
Манефа на это обычно молчала и смотрела в окно на ларёк с шаурмой. Во-первых, потому что есть ей хотелось всегда, а во-вторых, потому что говорить она стеснялась — зубов у неё было меньше, чем просветлений у Тряптильи.
Жили они на окраине, в хрущевке, где обои помнили ещё Брежнева. Тёща занимала отдельную комнату, а молодым достался угол на кухне, отгороженный ширмой розового цвета. Ширма эта была единственным имуществом Тряптильи, которое он «заработал» духовными практиками — выменял у местного алкаша на три пустые бутылки.
Каждое утро Тряптилья выходил во двор, садился в позу лотоса на перевернутый ящик из-под бананов и начинал вещать. Рядом с ним, как тень, пристраивалась Манефа, напоминая сломанный раскладной стульчик.
— Смотрите, люди! — Тряптилья обводил двор мутным взором. — Вы все бежите, суетитесь, жрёте мясо, пьёте пиво, а я питаюсь энергией солнца! И жена моя тоже! Правда, Манефа?
Манефа икала и косилась на помойку.
Из соседнего подъезда вышел дядя Боря, грузчик с похмелья. Увидев парочку, перекрестился.
— Тряптилья, ты бы хоть жену накормил, а то у неё скоро уши сзади сойдутся. Вон, через неё уже солнце светит.
— Дядя Боря, ты не понимашь. Это не худоба, это аскетизм! Манефа, покажись!
Манефа встала боком. Стало казаться, что Тряптилья разговаривает с нарисованной на картоне женщиной.
— Видишь пустоту? В неё входит весь космос! А в твой пивной живот даже ложка рассольника не влезет!
Дядя Боря только рукой махнул и поплелся к ларьку.
Глава 2, повествующая о том, как Тряптилья возомнил себя фотографом и что из этого вышло
И при всём при этом Тряптилья считал себя человеком многогранного таланта. Мало того, что он был великим духовным просветителем, он ещё и фотографом себя возомнил. Откуда у него взялась эта идея — загадка страшнее Бермудского треугольника. То ли в детстве украдкой полистал журнал «Советское фото», то ли портвейн был крепкий, но факт оставался фактом: Тряптилья объявил себя «художником света, ловцом душ и повелителем кадра».
В качестве доказательства он носил с собой китайский аппарат, радужных цветов, как после разлива нефтепродуктов. Иногда ему удавалось выпросить у тёщи деньги на «проявку плёнки» (хотя телефон был цифровой), но тёща денег не давала, а давала веником.
— Тёща, — ляпотел Тряптилья, прикрываясь от ударов, — ты не понимаешь! Я вижу мир иначе! Вот этот тапок, который ты в меня кинула — это же готовая композиция! «Полет души к просветлению»!
— Я тебе сейчас такой ракурс устрою между ушами! — орала тёща.
Но Тряптилью было не остановить. Он пытался фотографировать всё подряд. Манефу, например, он снимал каждый день, но на фотографиях её не было видно — она терялась на фоне стены. Тряптилья объяснял это так:
— Это астральная фотография! Материя не задерживает её образ, только душа! Видишь, тут пустота? Это не брак камеры, это глубина кадра!
На что Манефа однажды спросила:
— Тряптиль, а почему на всех фотках у меня глаза красные?
— Потому что ты, Манефа, светишься изнутри. Это энергия Кундалини прорывается наружу через зрачки.
На самом деле просто вспышка била прямо в пустые глазницы.
Соседей Тряптилья тоже доставал. Увидит дядю Борю с пивом — сразу телефон наизготовку:
— Дядя Боря, замри! «Человек и его демоны»! Лови момент, как ты демона в себя заливаешь!
Дядя Боря обычно плевал в сторону Тряптильи и ускорял шаг. Но однажды, будучи сильно пьян, согласился позировать. Тряптилья бегал вокруг на кривых ногах, командовал:
— Голову выше! Ниже! Подбородок вперёд! Закати глаза, ты должен выглядеть как Будда, которому налили!
На фотографии получилось размытое пятно, часть забора и локоть дяди Бори.
— Это абстракция, дядя Боря, ты просто не дорос!
Однажды в город приехал фотограф из области. Тряптилья решил, что это его звёздный час. Подошёл, напыщенный:
— Коллега! Я тоже служу искусству! Давайте снимете меня? Я местная достопримечательность! Просветитель, агроном, фотограф и муж!
Фотограф посмотрел на кривые ноги, жидкую бороду, нос-крючок:
— Ну... встаньте у забора.
Тряптилья начал принимать позы. То ногу на ногу закинет (колесо на колесо), то руку к жидкой бороде поднесёт.
— А можно я сам? — выхватил камеру и наставил на Манефу. Щёлк! На фото: кусок неба, верхушка дерева и пустота.
— Гениально! Женщина-призрак! Метафора одиночества!
Фотограф посмотрел на снимок, на Тряптилью, снова на снимок:
— Знаете, вам бы в цирке выступать. Или в кунсткамере. А фотография — не ваше.
Тряптилья не обиделся:
— Завидуют! Просто завидуют, что я вижу глубже.
Глава 3, в которой Тряптилья решает заняться агрономией и совершает грандиозное открытие в области азотных удобрений
Но вернёмся к агрономическим подвигам. И надо же было такому случиться, что тёща, уходя на сутки на дежурство, оставила Тряптилье наказ:
— Тряптилья, за цветами моими присмотри. Вон герань на подоконнике. Поливай раз в день. Если хоть один листик завянет — я из тебя самого компост сделаю.
Тряптилья важно кивнул, но в голове уже зрела великая мысль. Наконец-то ему выпал шанс явить миру свою агрономическую гениальность!
— Манефа! — заорал он. — Неси все удобрения!
Манефа открыла шкафчик под раковиной. Там стояла банка с мутной жижей, пакет с просроченными гранулами и средство для прочистки труб «Крот».
— Вот! Органика! Сила природы! — Тряптилья высыпал в лейку все гранулы, вылил полбанки настоя, долил воды и для верности плюнул для «энергетической зарядки».
Он вылил под герань почти всю лейку. Жидкость с шипением впиталась.
— Видишь, как благодарно принимает! Пьёт жадно, значит, голодная была!
На следующий день герань пожелтела и поникла.
— Это она очищается! Токсины выходят! — объяснил Тряптилья и полил снова, добавив «Крота» «для дезинфекции».
К вечеру герань напоминала пациента реанимации. Тогда Тряптилья решил подключить свет.
— Растениям нужен ультрафиолет! — вещал он, вывинчивая из люстры бытовую лампочку. — Сейчас создадим тропики!
Он примотал лампочку изолентой к лампе и направил её вплотную к листьям.
— Пусть постигает дзен через свет!
Утром Тряптилья проснулся от запаха гари. Герань не просто постигала дзен — герань горела. Листья тлели, земля превратилась в камень.
— Манефа! Воду!
В этот момент в дверях появилась тёща.
Картина маслом: кривоногий Тряптилья с перекошенным лицом и хищным клювом, плоская Манефа, на подоконнике — чёрный скелетик, сверху раскачивается бытовая лампочка, вывернутая Тряптильей с люстры.
— Тряптилья, — голос тёщи звучал пугающе спокойно. — Ты что с цветком сделал?
— Тёща! Это трансформация! Я провёл эксперимент по азотному питанию! Герань вышла на новый уровень! Она теперь — прах! А прах — это основа всего! Из пепла возрождается феникс!
— Какой феникс, идиот?! Я её десять лет растила! Ты азотом её перекормил, как свинью на убой! Ты хоть одно растение в жизни вырастил?
— Я теоретик! Мои знания выше практики!
Тёща схватила тапок. Тряптилья попытался убежать, но кривые ноги подвели — он шлёпнулся на колени.
— Прости, тёща! Я думал, азот — это как водка для растений: чем больше, тем веселее!
— А лампа? Зачем вплотную поставил?
— Я думал, ультрафиолет...
— Ультрафиолет у тебя в голове!
Тапки полетели один за другим. Манефа вжалась в стену, став практически двумерной.
Глава 4, повествующая об автоцветах, дождевых червях и о том, что даже теоретику иногда стоит слушаться тёщу
Но Тряптилью было не сломать. Если нельзя трогать тёщины цветы, значит, нужно завести свои. Тем более что в мире существует столько прекрасных растений!
И тут в его жизни появились ОНИ. Автоцветы.
Откуда Тряптилья узнал про автоцветы — отдельная история. То ли какой-то знакомый знакомых шепнул, то ли в интернете прочитал, но факт оставался фактом: Тряптилья решил, что его призвание — выращивать именно их. Потому что они же «авто»! Сами растут!
— Манефа! — торжественно объявил он. — Мы будем выращивать автоцветы! Это растения будущего! Им не нужен особый уход, они сами знают, когда цвести. Это просветлённые растения! Мои духовные братья!
Где в городе Шмоньгрила взять семена автоцветов? Правильно, идти на рынок. Тряптилья подошёл к дяде Гене, торгующему семенами, и важно спросил:
— Мне нужны автоцветы. Самые лучшие. Чтобы цвели без перерыва.
Дядя Гена посмотрел на кривые ноги, жидкую бороду, нос-крючок и почему-то заулыбался:
— Понимаю, для души, да?
— Именно! Для высоких материй!
Дядя Гена дал ему пакетик с надписью «Русский размер». Тряптилья отдал последние тёщины деньги и пошёл домой.
На балконе, в старом треснувшем горшке, Тряптилья организовал «живой уголок». Земля там была серая и безжизненная, рядом лежал керамзит, но Тряптилью это не смутило.
— Манефа! Нам нужны дождевые черви. Они — лёгкие земли!
Где взять червей? Тряптилья дождался дождя, насобирал червей в луже и торжественно запустил в горшок.
— Теперь здесь будет жизнь! Черви будут рыхлить, я буду медитировать, посажу автоцветы!
Черви пытались сбежать, но Тряптилья ловил их и водворял обратно:
— Куда вы, братья? Это ваш дом! Здесь вы обретёте нирвану!
Один червяк сбежал под плинтус. Тряптилья две недели искал его, утверждая, что это особый червь-проводник. Тёща, увидев червяка в ванной, устроила скандал. Тряптилья объяснил: «Это био-сантехника, тёща, черви прочищают трубы лучше „Крота“!».
Семена были посажены. Тряптилья полил их остатками адской смеси от герани.
— Это для иммунитета! Пусть с детства привыкают к трудностям!
Автоцветы, несмотря на все усилия, росли криво. Вместо мощных кустов из земли торчали три хилые былинки.
— Они проходят через аскезу! Через испытания! Это сделает их сильнее!
Тряптилья фотографировал свои автоцветы каждый день. Серия: «Автоцвет в потоке бытия», «Танец автоцвета на рассвете». Получалось размытое зелёное пятно.
— Я покажу эти фотографии в конкурсе, в галерее!
Черви тем временем почти все сбежали. Остался один, который притворялся мёртвым.
Тряптилья снова применил светотерапию. Лампочку Ильича ставил подальше, но включал на всю ночь, чтобы «растения понимали, что день не кончается».
Через неделю былинки пожелтели.
— Это они готовятся к цветению! Сбрасывают лишнее!
Однажды утром Тряптилья обнаружил, что автоцветы... исчезли. В горшке торчали три сухие палочки, а на земле лежала записка тёщи: «Я тебе выращу, глист. Эти цветы пошли на корм моему фикусу. Спасибо за органику».
Тряптилья схватился за сердце:
— Манефа! Тёща убила моих детей!
— А они и так почти умерли, — философски заметила Манефа.
В полицию он не пошёл. Когда попытался высказать претензию, тёща подняла его за шиворот одной рукой:
— Ещё слово про цветы — и ты присоединишься к червям в компосте.
Вечером Тряптилья сидел на ящике во дворе с шишкой на лбу и вещал бабкам:
— Тёща — кармический учитель. Она сожгла мою гордыню. Но я не отчаиваюсь. Автоцветы требуют особого подхода. В следующий раз буду растить их в полной темноте, чтобы тянулись к свету души.
— Тряптилья, — перебила баба Зина, — ты бы научился шнурки завязывать. А то автоцветам твоего просветления не пережить. Вон, даже черви сбежали.
— Баба Зина, мои шнурки развязаны специально. Чтобы энергия земли проходила через ступни. А червь не сбежал, он в глубокой медитации. Я его учитель.
Из окна высунулась тёща:
— Тряптилья! Иди ужинать! И Манефу тащи!
— Карма, она такая... неблагодарная, — вздохнул Тряптилья.
И он, виляя рахитичными ногами, пошёл домой, волоча плоскую Манефу, которая на ходу пыталась выковырять из асфальта жвачку. В кармане лежал телефон с фотографиями автоцветов, которые теперь украшали кормушку тёщиного фикуса. Но Тряптилья не унывал. Он уже придумывал новый план — вырастить автоцветы в комнате тёщи, пока та спит.
— Манефа, — шепнул он, — завтра начинаем новую эру. Тихую. Партизанскую.
Манефа молчала. Она думала о том, что если Тряптилью посадят в горшок, то ей достанется больше гречки.
На подоконнике теперь стоял кактус с табличкой: «Тряптилье не подходить — укусит!». Кактус прижился и даже цвёл — видимо, чувствовал, что если завянет, тёща посадит в этот горшок самого Тряптилью.
Вот так и жили ...
